КЛАССИЧЕСКИЙ ПСИХОАНАЛИЗ
создание документов онлайн
Документы и бланки онлайн

Обследовать

Администрация
Механический Электроника
биологии
география
дом в саду
история
литература
маркетинг
математике
медицина
музыка
образование
психология Общественные науки логика психиатрия социология философия
разное
художественная культура
экономика


КЛАССИЧЕСКИЙ ПСИХОАНАЛИЗ

психология


loading...
Отправить его в другом документе Tab для Yahoo книги - конечно, эссе, очерк Hits: 918


дтхзйе дплхнеофщ

МЫСЛИТЕ В ДУХЕ ОБОЮДНОЙ ПОБЕДЫ
Ловушка внутреннего контроля
Обучение в области психотерапии
РОМАНТИЧЕСКАЯ СЕКСУАЛЬНОСТЬ
Социальные аспекты познавательной деятельности и аффектов
Клинический психолог в судебной сексологии
Психотерапия в геронтологии
Способности
Теоретические основания организации и проведения группового тренинга
Как научиться теориям консультирования
 

Классический психоанализ

От раннего Фрейда классический психоанализ отличается нали­чием развитой теории. Сначала 3. Фрейд, как известно, построил схе­му психики, содержащую три инстанции — сознательное, пред созна­тельное (цензура), бессознательное, ввел понятия сопротивления, вы­теснения, либидо, развил идею о комплексе Эдипа. Позднее он вводит вторую схему — "Сверх-Я", "Я", "Оно", намечает этапы сексуального развития человека, распространяет свои теоретические представле­ния на различные, интересующие исследователя и практика случаи, и не только психологические. Другими словами, он строит полноцен­ную теорию, содержащую онтологию, то есть категориально представ­ленную область объектов теории.

С этого момента меняется и практика психоанализа. Главным теперь становится не эмпирический поиск травматических ситуаций; а они могли быть самыми разными, и никогда до конца нельзя быть уверенным, что они собой представляют и в каких областях челове­ческой жизнедеятельности и переживаний их следовало искать. Оформление теории психоанализа позволило четко определить об­ласть жизнедеятельности и переживаний, ответственные за конф­ликты и психические травмы. Это были взаимоотношения либидо с нравственными и культурными требованиями, причем тип возмож­ных конфликтов тоже был четко зафиксирован; он задавался комп­лексами Эдипа и Электры, а также закономерностями сексуального развития человека. (В свою очередь, здесь теория имела свои вариан­ты или сценарии: нормальное развитие либидо и развитие либидо, происходящее в измененных социальных или культурных условиях; в последнем случае различались еще два варианта — психическое заболевание и сублимация в творчестве или другими способами.) Собственно говоря, именно желание свести сложные и малопред­сказуемые эмпирические поиски травматических ситуаций к точным, однозначным, контролируемым процедурам было одной из причин, толкавших Фрейда к построению теории. При этом он мыслил психо­аналитическую теорию по образцу естественной науки, только в этом случае он мог надеяться выйти к знанию психического механизма, а зная последний, можно было точно действовать и практически. Эта установка 3. Фрейда была вполне аналогична той, которую в 70-х годах формулирует П.Я. Гальперин [29, с. 9—10].




Но почему именно механизм? 3. Фрейд действительно описыва­ет психический механизм. Например, в первом варианте своей теории речь идет о взаимодействии психических сил или "личностей": бес­сознательные сексуальные влечения стремятся пройти в сознание и реализоваться; на их пути стоит цензура (предсознательная инстан­ция), которая соотносит содержания бессознательных влечений с тре­бованиями культуры; если эти влечения не удовлетворяют этим требованиям, происходит вытеснение соответствующих влечений, в результате в сознании возникает изоляция определенного комплекса переживаний, проявляемая в форме сопротивления; поскольку вы­тесненные сексуальные влечения стремятся реализоваться, они со­здают в психике напряженность, которая может в той или иной фор­ме разрядиться (сублимация, рационализация, соматическое измене­ние и т. д.). Анализ психического механизма, открытого 3. Фрейдом, в сравнении с механизмами природных явлений, которые изучаются, например, в физике, показывает следующее.

Физический механизм содержит не только описание взаимодей­ствия определенных естественных сил и процессов (например, у Га­лилея механизм свободного падения тел включает процесс равномер­ного приращения скоростей падающего тела, происходящий под вли­янием его веса), но и условия, определяющие эти силы и процессы (на падающее тело действует среда — воздух, создающая две силы — Архимедову выталкивающую силу и силу трения, возникающую по­тому, что при падении тело раздвигает и отталкивает частички сре­ды). Важно и такое обстоятельство: среди параметров, характеризу­ющих эти условия, физик, как правило, выявляет и такие, которые он может контролировать сам. На этом основана, в частности, идея физи­ческого эксперимента [61]. Например, Галилей определил, что такие параметры тела, как его объем, вес, обработка поверхности, он может контролировать; можно, оказалось, контролировать даже скорость тела, замедлив на наклонной плоскости его падение. В результате Галилею удалось создать такие условия, в которых падающее тело вело себя строго в соответствии с теорией, то есть приращение его скорости происходило равномерно, и скорость тела не зависела от его веса. (В обычных, неэкспериментальных, условиях наблюдаются случаи, когда тела в среде падают равномерно и тяжелое тело быстрее, чем легкое. Галилей определил, что эти случаи имеют место при опреде­ленном соотношении веса и диаметра тела.) [61; 66].

Но подчеркнем еще раз, что для этого необходимо было не только охарактеризовать естественные взаимодействия и процессы, не толь­ко определить условия, детерминирующие их, но и контролировать в


эксперименте ряд параметров этих естественных процессов. Контро­лируя, изменяя, воздействуя на эти параметры, Галилей смог в экспе­рименте подтвердить свою теорию. В дальнейшем инженеры, опреде­ляя, рассчитывая нужные для технических целей параметры есте­ственных взаимодействий, научились создавать механизмы и машины, реализующие данные технические цели. Подведем итог. Механизм должен содержать по меньшей мере три составляющие: естествен­ные процессы и взаимодействия, условия, их определяющие, и конт­ролируемые, рассчитываемые параметры, на которые человек может воздействовать. Дальше природа совершает все сама.

Но вернемся к 3. Фрейду. Он тоже стремится описать природ­ный механизм психики и именно с целью контролируемого воздей­ствия не нее.

На какие же параметры в открытом им психическом механизме 3. Фрейд мог воздействовать? Только не на либидо; бессознатель­ные сексуальные влечения, по Фрейду, не подчиняются не только психоаналитику, но и самому их хозяину. Единственно, как можно на них повлиять, — это дать им реализоваться. Поэтому 3. Фрейд подчеркивал, что, если есть возможность, нужно давать своим вле­чениям свободу, не сдерживать их. Отсюда же установка психоана­лиза на то, что всякие человеческие влечения — естественны. На сознание человека психолог тоже особенно воздействовать не мо­жет, поскольку, по Фрейду, сознание — это сфера переживаний и мыслей, подчиняющая взаимоотношениям между бессознательным и предсознательным. Эти свойства сознания можно разглядеть, вдумываясь в характеристику бессознательного, взятую из ранних работ. "Благодаря изучению гипнотических явлений, — пишет 3. Фрейд, — мы привыкли к такому пониманию, которое сначала казалось нам крайне чуждым, а именно что в одном и том же индивидууме возможно несколько душевных группировок, которые могут существовать в одном индивидууме довольно независимо друг от друга, могут ничего не знать друг о друге, и которые, изменяя сознание, отрываются одна от другой. Если при таком расщепле­нии личности сознание постоянно присуще одной из личностей; то эту последнюю называют сознательным душевным состоянием, а отделенную от нее личность — бессознательным... мы имеем пре­красный пример того влияния, которое сознательное состояние может испытать со стороны бессознательного" [82, с.  17].

Бессознательное, как его определяет 3. Фрейд, — это личность, обособившаяся или изолированная в сознании, о которой сознание ничего не знает. Сознание, таким образом,  — стихия, подчиняющаяся


другим силам в психике. Осталась одна инстанция — предсознатель-ное, или цензура. Можно ли ее просчитать и затем воздействовать на нее? И на этот вопрос 3. Фрейд ответил бы отрицательно. Он считает, что характер цензуры определяется, с одной стороны, устрой­ством культуры и общества, на которые не очень-то повлияешь, с другой — особенностями воспитания человека, его прошлым. Прав­да, реальная работа 3. Фрейда, как мы показали выше, заключалась в том, чтобы помочь пациенту переосмыслить не столько травмати­ческую ситуацию, сколько представления самого пациента, то есть ре­ально способствовать как раз снижению и изменению того, что Фрейд называет цензурой. Однако этот вывод сделали мы, а не 3. Фрейд. Он, напротив, считает цензуру такой же неизменной инстанцией, как бессознательное и сознание. Роль же переосмысления З.Фрейд, как нам кажется, понимал плохо.

Что же у нас получилось? А то, что фрейдовская теория только объясняет, она не позволяет осуществлять контролируемое воздей­ствие на психику. В этом смысле описание психики как состоящей из трех инстанций — это не механизм, а простая онтологическая схема, точнее идеальный объект. Эта онтологическая схема тракту­ется Фрейдом как теоретическая модель психики человека, как задающая ее природу, но, заметим, без достаточных оснований. Ведь 3. Фрейд, построив свою теорию, не ставил эксперимент, подтверж­дающий ее. Если бы он это сделал, то вынужден был бы, подобно Галилею, соотнести свои теоретические представления с наблюде­нием реального поведения. В этом случае 3. Фрейду пришлось бы убедиться, что его теория не описывает многие реальные психичес­кие феномены. Кроме того, ему пришлось бы, как и Галилею, ана­лизировать условия и факторы, влияющие на теоретически описан­ные процессы и взаимодействия (у Галилея, как мы помним, таким условием было взаимодействие падающего тела со средой). Тогда он, например, мог бы обнаружить, что цензура и сознание опреде­ляются личностью человека, а силы сопротивления и вытеснения — взаимодействием личности с телесностью и т. д. Наконец, так же, как и Галилей, Фрейд должен был бы создать экспериментальные условия, в которых минимизировались (с тем, чтобы их не учиты­вать) факторы, искажающие идеальные (то есть теоретически за­данные) процессы. Вот в этом пункте З.Фрейду обязательно бы пришлось нащупать параметры психического механизма, которые он мог контролировать сам и поэтому воздействовать на них. Но всего этого З.Фрейд не делает, ведь он Фрейд, а не Галилей, хотя и поглядывал с симпатией на последнего.


Что же 3. Фрейд делает, и зачем ему тогда теория? Чтобы отве­тить на этот вопрос, рассмотрим еще один случай психоаналитичес­кой работы, но не самого 3. Фрейда, а его дочери Анны Фрейд.

Использовании в психотерапии теории защитных механизмов.

Анна Фрейд опирается в своих исследованиях не на раннюю теорию 3. Фрейда, а на более позднюю, в которой понятия, характеризую­щие три основные инстанции психики (сознание, предсознатель-ное, бессознательное), заменены тремя другими понятиями — "Я", "Оно", "Сверх-Я". Вот как А. Фрейд характеризует эти понятия: "Когда отношения между двумя соседними силами — Я и Оно — спокойны, первая из них превосходно выполняет свою функцию наблюдателя за второй. Различные инстинктивные импульсы посто­янно прокладывают себе путь из Оно в Я, где они получают доступ к моторному аппарату, посредством которого и достигают удовлет­ворения. В благоприятных случаях Я не протестует против "при­шельца", а предоставляет в его распоряжение свою собственную энергию и ограничивается наблюдением; оно отмечает начало ин­стинктивного импульса, величину напряжения и чувства страдания, которыми он сопровождается, и, наконец, исчезновение напряжения при достижении удовлетворения. Наблюдение над всем процессом дает нам ясную и неискаженную картину инстинктивного импульса, количество либидо, которым он наделен, и цели, к которой он стре­мится. Если Я находится в согласии с импульсом, то оно в эту картину вообще не входит.

К сожалению, переход инстинктивного импульса от одного об­разования к другому может сигнализировать о самых различных конфликтах, в результате чего наблюдение Я прерывается. На своем пути к удовлетворению импульсы Оно должны пройти через тер­риторию Я, а там они будут в чуждой среде. В Оно преобладают так называемые первичные процессы; Здесь нет синтеза идей, аф­фекты подвержены вытеснению, противоположности не являются взаимоисключающими и могут даже совпадать, а конденсация вполне естественна. Ведущим принципом, управляющим психическими процессами, является принцип достижения удовольствия. В Я, на­против, ассоциация идей осуществляется в соответствии со строги­ми условиями, которые мы обозначаем общим термином "вторич­ные процессы", кроме того, инстинктивные импульсы уже не могут стремиться к непосредственному удовлетворению — они должны учитывать требования реальности, и более того, они должны под­чиняться этическим и моральным правилам, при помощи которых Сверх-Я стремится контролировать поведение Я. Следовательно, эти


импульсы рискуют навлечь на себя неудовольствие в основном чуждых по отношению к ним образований. Они подвержены кри­тике, отвержению и самым различным изменениям. Мирные отно­шения между соседствующими силами прекращаются. Инстинк­тивные импульсы продолжают стремиться к своим целям с прису­щими им упорством и энергией и совершают враждебные вторжения в Я, надеясь одержать над ним верх при помощи внезапной атаки. Я со своей стороны становится подозрительным; оно контратакует и вторгается на территорию Оно. Его цель заключается в том, чтобы постоянно держать инстинкты в бездейственном состоянии при помощи соответствующих защитных мер, призванных обезопасить его собственные границы" [79, с. 11].

Может быть, именно потому, что Анна Фрейд чувствовала сла­бость психоанализа в области контролируемого воздействия на пси­хику пациента, она сосредоточивает свое внимание на анализе "Я", поскольку ей казалось, что на "Я" пациента в отличие от "Оно" и "Сверх-Я" можно воздействовать. Однако при этом усилия психо­аналитика вступали в конфликт с работой "Я" пациента.

"Задача аналитика, — пишет А. Фрейд, — заключается в том, чтобы ввести в сознание все, что является бессознательным, незави­симо от того, какому психическому образованию он принадлежит. Аналитик объективно и равномерно распределяет свое внимание между бессознательными элементами всех трех образований. Иначе говоря, когда он принимается за работу по разъяснению, он выбирает себе позицию, равноудаленную от Оно, Я и Сверх-Я.

К сожалению, однако, различные обстоятельства препятствуют этой равноудаленности. Беспристрастность аналитика не встречает откли­ка; различные образования реагируют на его усилия по-разному. Мы знаем, что сами по себе импульсы Оно не склонны оставаться неосоз­нанными. Они естественным образом устремлены вверх, постоянно пытаются проложить себе путь в сознание и тем самым достичь удов­летворения или, по крайней мере, направить свои производные на поверхность сознания. Как я показала, работа аналитика осуществля­ется в том же направлении и подкрепляет эту устремленную вверх тенденцию. Тем самым для подавленных элементов в Оно аналитик выступает как помощник и освободитель.

С Я и Сверх-Я дело обстоит иначе. В той мере, в какой обра­зования Я стремятся ограничить импульсы Оно собственными спо­собами, аналитик выступает как возмутитель спокойствия. В ходе своей работы он уничтожает старательно созданные вытеснения и разрушает компромиссные образования, воздействие которых пато-


логично, но форма которых полностью синтонна Я. Цель аналитика,
заключающаяся во введении бессознательного в сознание, и усилия
образований Я по овладению инстинктивной жизнью противоречат
друг другу. Следовательно, за исключением случаев понимания
пациентом своей болезни, образования Я рассматривают цель ана­
литика как угрозу.                           :

Следуя линиям изложения, намеченным в предыдущей главе, мы должны описать отношение Я к работе анализа как тройственное. Реализуя способность к самонаблюдению, о которой я говорила, Я делает общее с аналитиком дело; эта его способность находится в распоряжении аналитика, и Я передает ему картину других образо­ваний, созданную на основе их производных, вторгшихся на его терри­торию. Я антагонистично аналитику в том отношении, что в своем самонаблюдении оно ненадежно и тенденциозно. Сознательно реги­стрируя и передавая одни факты, Я фальсифицирует и отбрасывает другие, препятствуя их освещению, а это полностью противоречит ме­тодам аналитического исследования, настаивающим на том, что рас­смотрено должно быть все, что возникает, без всякой дискриминации. Наконец, Я само является объектом анализа в том отношении, что постоянно осуществляемые им защитные действия реализуются бес­сознательно и могут быть введены в сознание лишь ценой значитель­ных усилий, подобно бессознательной активности любого из вытес­няемых инстинктивных импульсов" [там же, с. 27 — 28].

Тем не менее, по мнению Анны Фрейд, у нас нет другого пути, как только вводить в сознание пациента его "Я", а также действия и трансформации "Я". Основные из них, считает Анна Фрейд, являют­ся защитными. По этому поводу Анна Фрейд замечает, что термин "защита" был впервые введен 3. Фрейдом, и позже заменен им тер­мином "вытеснение" [там же, с. 37].

Опираясь на понятие защиты, Анна Фрейд предлагает, чтобы психоаналитик вместе с пациентом выявил и осознал защитные механизмы последнего, главными из которых являются регрессия, вытеснение, формирование реакции, изоляция, уничтожение, проек­ция, интроекция, сублимация, борьба "Я" с самим собой и обраще­ние. Но в основе этих механизмов лежат или действия "Я" против "Оно", или реакции "Я" на аффекты, возникшие в результате действия "Я" против "Оно", или, наконец, взаимоотношения "Я" с психоаналитиком. В первом случае речь идет о сопротивлении ("защита против инстинкта, проявляющаяся в форме сопротивле­ния"), во втором — о защите против аффектов, в третьем — о явлениях переноса. Анна Фрейд различает два типа переноса:


"а) Перенос либидозных импульсов. Первый тип переноса очень прост. Пациент обнаруживает, что его отношения с аналитиком ослож­няются пылкими эмоциями, например любовью, ненавистью, ревнос­тью, тревогой, которые не оправданы фактами реальной ситуации. Сам пациент сопротивляется этим эмоциям и чувствует стыд, унижение и т. д., когда они проявляются помимо его воли. Часто нам удается про­ложить им путь к сознательному выражению, настаивая лишь на со­блюдении основного правила анализа. Дальнейшее исследование об­наруживает истинный характер этих эмоций — они представляют собой вторжения Оно. Их источник находится в старых аффективных констелляциях, таких, как Эдипов комплекс и комплекс кастрации, и они становятся понятными и оправданными, если мы отделим их от ситуации анализа и поместим в определенную детскую аффективную ситуацию. Поставленные на свое собственное место, эти эмоции помо­гают нам заполнить амнестический провал в прошлом пациента и дают нам новую информацию о его детской инстинктивной и аффективной жизни. Обычно пациент охотно сотрудничает с нами в ходе интерпре­тации, поскольку сам чувствует, что перенесенный аффективный им­пульс представляет собой вторгшееся чужеродное тело. Помещая этот импульс на его место в прошлое, мы тем самым освобождаем пациента в настоящем от импульса, чуждого его Я, что помогает ему совершить анализ. Следует отметить, что интерпретация этого первого типа пере­носа способствует лишь наблюдению Оно.

б) Перенос защиты. Иначе обстоит дело, когда мы переходим ко второму типу переноса. Навязчивое повторение, преобладающее у пациента в ситуации анализа, затрагивает не только предшество­вавшие импульсы Оно, но также и предшествовавшие защитные меры против инстинктов. Таким образом, пациент переносит не только неискаженные детские импульсы Оно, которые подвергаются вто­ричной цензуре со стороны взрослого Я, лишь когда они проложи­ли себе путь к сознательному выражению; он также переносит импульсы Оно во всех тех искаженных формах, которые они приобрели, когда он был еще ребенком. В крайнем случае, может быть так, что сам инстинктивный импульс вообще не участвует в переносе; в нем участвует лишь определенная защита, принятая Я против некоторых позитивных или негативных установок либидо, как, например, реакция бегства от позитивной фиксации любви при скрытой женской гомосексуальности или пассивная, мазохи­стская установка женского типа, на которую Вильгельм Райх обра­щал внимание у пациентов-мужчин, чьи отношения с отцами не­когда характеризовались агрессивностью...


Самым правильным методом будет изменение центра внимания в анализе, его переключение с инстинкта на конкретный защитный механизм, то есть с Оно на Я. Если мы сумеем проследить путь, проделанный инстинктом при его различных трансформациях, то выигрыш в анализе будет двойным. Явление переноса, которое мы интерпретировали, распадается на две части, обе берущие начало в прошлом: либидозный, или агрессивный, элемент, принадлежащий Оно, и защитный механизм, который мы должны приписать Я, в наиболее поучительных случаях — Я того самого периода в дет­стве, в котором впервые возник импульс Оно. Мы не только запол­няем провал в памяти пациента, касающейся его инстинктивной жизни, как мы это делаем и при интерпретации первого, простого типа переноса, но мы также дополняем и заполняем провалы в истории развития его Я, или, иначе говоря, истории трансформаций, которые претерпевает инстинкт" [там же, с.  19 — 21].

Теперь мы можем привести пример психологической помощи, в котором используются данные представления.

"Молодая девушка, —. пишет Анна Фрейд, — обратилась ко мне по поводу состояний острой тревоги, которые нарушали ее повседневную жизнь и мешали регулярно посещать школу. Хотя она и пришла по настоянию своей матери, она не проявляла неже­лания говорить мне о своей жизни — как в прошлом, так и в настоящем. Ее отношение ко мне было дружелюбным и искренним, однако я отметила, что в разговоре она тщательно избегает малей­шего намека на ее симптом. Она никогда не говорила о приступах тревоги, имевших место в перерывах между аналитическими сеан­сами. Если я настаивала на анализе какого-либо симптома или давала интерпретации ее тревоги, основанные на ее же ассоциациях, дружелюбное отношение девушки ко мне менялось. Каждый такой случай заканчивался градом презрительных и насмешливых заме­чаний. Попытка установить связь между отношением пациентки и ее связью с матерью окончилась полной неудачей. Как в сознании, так и в бессознательном эта связь была совершенно иной. В резуль­тате этих повторяющихся вспышек презрения и насмешки анали­тик оказалась в тупике, и пациентка на время стала недоступной для дальнейшего анализа. Однако, когда анализ продвинулся глуб­же, мы обнаружили, что эти аффекты не являются реакцией пере­носа в собственном смысле слова и вообще не были связаны с ситуацией анализа. Они указывали на привычное отношение паци­ентки к самой себе, когда эмоции нежности, желания или тревоги готовы были всплыть в ее аффективной жизни. Чем сильнее аф-


фект овладевал ею, тем сильнее и злее она себя высмеивала. Ана­литик стала адресатом этих защитных реакций лишь вторично, поскольку она поощряла стремление пациентки к осознанной про­работке своей тревожности. Интерпретация содержания тревоги, пусть даже и правильно выведенная на основе другого общения, не при­водила к результату столь долго, сколь долго каждый подход к аффекту лишь усиливал защитные реакции. Было невозможно сде­лать это содержание сознательным до тех пор, пока мы не ввели в сознание — и тем самым не нейтрализовали — способ защиты пациентки от своих аффектов при помощи презрительного уничи­жения — процесса, ставшего привычным во всех областях ее жиз­ни. Исторически этот способ защиты при помощи насмешки и презрения объяснялся ее идентификацией с покойным отцом, кото­рый пытался воспитать у маленькой девочки самоконтроль, делая насмешливые замечания, когда ею овладевали эмоциональные вспышки. Способ стал стереотипом благодаря памяти об отце, которого она горячо любила. С точки зрения техники, необходи­мой для понимания этого случая, нужно было начать с анализа защиты пациентки от ее собственных аффектов и продолжать, идя к разъяснению ее сопротивления в переносе. И лишь после этого можно было перейти к анализу тревоги и ее истоков" [там же, с. 32—34].

Прокомментируем этот пример. В основе всей работы по-пре­жнему лежит идея осознания и отреагирования травматической ситуации, но в ее формировании признается большая роль и вклад "Я" пациента. Тем самым, пусть косвенно, в психоаналитическую теорию и практику вводится идея осмысления и переосмысления, ведь "Я" пациента в данном случае не только объект воздействия, но и субъект действия. Презрительно уничижать способ защиты пациентки возможно только в том случае, если у последней про­исходит переосмысление работы "Я", переосмысление его действий как защитных. Поэтому можно говорить и о том, что Анна Фрейд получает доступ к частичному управлению механизмом психики. Но только частичному и слабо контролируемому, поскольку, как пишет сама Анна Фрейд, "Я" пациента "в своем наблюдении ненадежно и тенденциозно", оно занимается фальсификацией дан­ных сознания или различными другими способами препятствует адекватному осознанию травматической ситуации, включающей работу  и самого "Я".

Второе отличие, и весьма существенное, касается метода: это уже не поиск на ощупь любых возможных конфликтов и проблем, кото-


рые могли иметь место у пациента как в отдаленном детстве, так в любом другом периоде его жизни, а, по сути, подведение индивидуаль­ного случая под четкую онтологию психоаналитической теории. Об­щее видение индивидуального случая, обеспечивающее подобную ин­терпретацию, задает психоаналитическая теория, в которой описано строение психики (мы уже показали, что это строение только похоже на механизм, а на самом деле оно не содержит таких важных его составляющих, как параметры, на которые психолог может воздей­ствовать).

И все же знания механизма психики для интерпретации инди­видуального случая недостаточно: представление о строении пси­хики не может задать однозначное толкование, оно слишком общо. Поэтому 3. Фрейд еще в ранних работах начал искать дополни­тельные средства интерпретации, которые бы существенно сужали область неопределенности и вариантности интерпретации. Так, свой анализ природы сновидений 3. Фрейд сопроводил сонником, где дает откровенно психоаналитические, и в этом смысле явно скон­струированные, а не подсмотренные у природы, интерпретации тем и сюжетов сновидений. Например, в соннике 3. Фрейда продолго­ватые предметы символизируют собой фаллические содержания и переживания, а округлые — переживания женского лона. К тому же типу средств интерпретации относится и известный комплекс Эдипа, он помогает свести конкретные конфликты, которые могли иметь место в детстве, к сексуальным конфликтам между ребенком и его родителями.

Интересна критика этого принципа, данная К.Г. Юнгом. "Важ­нейшие дополнения к психологии бессознательного, — пишет Юнг, — ограничились одним архетипом Эдипова комплекса, и у близких учеников не были развиты дальше. Необходимость учиты­вать сексуальный инстинкт в случае инцестуозного комплекса на­столько очевидна, что с этим мог бы согласиться даже мировоззрен­чески ограниченный разум. То же относится и к притязаниям субъекта на власть у Адлера. Оба хватаются за предпосылку одното инстинкта, не оставляющего никакого места для других и поэтому неизбежно заводящего в специфический тупик фрагментарного объяснения. Напротив, обнадеживающее дополнение Фрейда указы­вает на хорошо документированную историю рождения психики, дающую примерный образ целостной души. Ведь она проявляет себя не только в ближайшем окружении личности, но и далеко за ее пределами в виде проявлений коллективной психики, которые Фрейд в принципе правильно почувствовал, описывая, например, понятие


"Сверх-Я". Слишком долго метод и теория оставались преимуще­ственно в руках врача, постоянно и поневоле имеющего дело с индивидами и с их насущными личными проблемами. Исследова­ние основ науки, как и ее исторически важных потребностей, было совершенно естественно далеко от него, а естественнонаучная под­готовка и практика не помогли ему, когда он захотел представить себе всеобщие предпосылки психологического знания. По этой причине Фрейд чувствовал необходимость перескочить через безус­ловно утомительную ступень сравнительной психологии и риск­нуть приблизиться к изобилующей догадками и ненадежной пре­дыстории человеческой психики. Он покинул надежную почву, по­скольку не прислушивался к знаниям этнографов и историков, а прямо переносил в обширную область примитивной психологии представления, выработанные в часы приема современных невроти­ков. Он недостаточно осознал тот факт, что при других обстоятель­ствах сдвигаются ценностные акценты и действуют другие психи­ческие доминанты. Школа Фрейда остановилась на мотиве Эдипа, то есть на архетипе инцеста и тем самым на преимущественно сексуалистском понимании при полной недооценке того обстоя­тельства, что комплекс Эдипа — сугубо мужское дело, сексуаль­ность — не единственно возможная доминанта психического собы­тия, а инцест в результате сплетения с религиозным инстинктом — скорее выражение, чем причина последнего. Не буду упоминать свои опыты в этом направлении, так как для большинства они остались книгой за семью печатями. Это большинство не следует осуждать, поскольку даже Фрейд, несмотря на Эдипов комплекс, был не в силах постичь справедливость моей точки зрения. Его "психоаналитическое" направление осталось скованным сексуаль­ной теорией" [90, с. 56-57].

К критике К. Юнга мы бы добавили один принципиальный воп­рос: в какой степени вообще реален у детей Эдипов комплекс? И вот почему. С точки зрения фрейдистов, мальчика-сына бессознательно влечет к матери и у него поэтому возникает ревность к отцу и желание от него избавиться. Однако и данные художественной лите­ратуры, и педагогические наблюдения, и просто здравый смысл под­сказывают, что для детей недоступны те сложные чувства — ревнос­ти, соперничества в отношении родителей, которые существуют у взрос­лых. Для формирования таких чувств нужны и другое сознание (не детское), и другой жизненный опыт. А так называемая детская рев­ность, например, к старшему брату — это нечто совершенно другое, безобидное и несексуальное. Однако подчеркнем,, что как средство


интерпретации, позволяющее подвести частный, индивидуальный слу­чай под психоаналитическую теорию, комплекс Эдипа вполне работа­ет. Вопрос же о реальности самого этого психического феномена — непростой. Дело в том, что многие пациенты психоаналитиков сами настроены на подобные интерпретации (правда, не без помощи соот­ветствующей пропаганды психоанализа) и поэтому легко вспоми­нают у себя, естественно, после соответствующей помощи и работы с психоаналитиком, события, хорошо укладывающиеся в представ­ление о комплексе Эдипа. Психоанализ погружает своих пациентов в реальность, где ревность к матери и конфликт с отцом есть зако­номерный результат принятия данной реальности. Но ситуация еще сложнее: дело в том, что ряд людей, но, естественно, не все, действи­тельно склонны к принятию реальности, конфликтной по отношению к других людям, в том числе и самым близким. Именно поэтому их и привлекает психоанализ: он подтверждает их ожидания в отно­шении других людей, он дает им возможность адекватно себя реа­лизовать. Адекватно, то есть соответственно направлению их лично­сти: направленности на конфликт, на научное объяснение, на такую психологическую помощь, которая основывается на научном знании психики. Другими словами, психоанализ погружает пациента в род­ственную привлекательную реальность, то есть сообразную его при­роде — ценностям, жизненному опыту, представлениям о психоло­гической помощи. В этом, очевидно, и состоит реальное значение психоанализа, и не только психоанализа, но и многих других на­правлений психологической практики. Психоанализ позволяет па­циенту обрести мир, родственный его душе, привлекательный во всех отношениях, помогающий ему понять и что с ним, и что ему делать. Другое дело, что, с точки зрения объективного анализа, ре­альное неблагополучие пациента может не снижаться в результате психоаналитической помощи, но даже и возрасти. Но, во-первых, пациент об этом ничего не знает, напротив, он думает, что его состо­яние должно улучшаться. Во-вторых, ему с помощью психоанализа предоставлена возможность играть в свои любимые игры: реализо­вать свои убеждения в отношении других людей, реализовать такое понимание психологической помощи, которое он разделяет. А это немало. Ну а если пациент не разделяет психологические убежде­ния психоаналитика? Не беда, он может пойти к другому психоло­гу-практику, который предложит ему другую реальность, более сооб­разную его природе. В этом плане интересно проанализировать еще один пример психологической помощи, на этот раз с использовани­ем и толкованием снов пациента.