Опыт ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ помощи В РАМКАХ "ВЕРШИННОЙ" ПСИХОТЕРАПИИ
создание документов онлайн
Документы и бланки онлайн

Обследовать

Администрация
Механический Электроника
биологии
география
дом в саду
история
литература
маркетинг
математике
медицина
музыка
образование
психология Общественные науки логика психиатрия социология философия
разное
художественная культура
экономика


Опыт ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ помощи В РАМКАХ "ВЕРШИННОЙ" ПСИХОТЕРАПИИ

психология


Отправить его в другом документе Tab для Yahoo книги - конечно, эссе, очерк Hits: 766


дтхзйе дплхнеофщ

Психология самонаблюдения в Германии
Как затащить в постель девушку СВОЕЙ МЕЧТЫ. NLP без комплексов.
Психологические теории мышления
СПОНТАННОЕ ВЫРАЖЕНИЕ ЭМОЦИЙ
Консультативный контакт
Рационально-эмоционально-поведенческое консультирование
Формы эмоций
ПСИХОПАТИИ И АКЦЕНТУАЦИИ ХАРАКТЕРА У ПОДРОСТКОВ
Психолог-профконсультант в школе
Методы исследования
 

Опыт психологической помощи В РАМКАХ "ВЕРШИННОЙ" ПСИХОТЕРАПИИ

Наиболее известный автор этого направления В. Франкл, не­однократно подчеркивающий роль смысловых и ценностных струк­тур и оснований личности в процессах психологической помощи. Но мы рассмотрим работу нашего отечественного психолога П.В. Вол­кова. В статье "Навязчивости и "падшая вера"» он описывает свой удачный опыт психологической помощи на основе метода, который он называет "аналитической вершиной психотерапии". "Для целеб­ного эффекта, — пишет П. Волков, — нужно было что-то более глубокое: душевное изменение в пациенте, изменение целостное, за­трагивающее всю душу, а не только разум. И вот об этом лечении изменением мирочувствования я и продолжу рассказ... Лечебное воздействие этого мировоззренческого поворота я бы отнес к сфере аналитической  — но не глубинной, а вершинной  — психотерапии,


апеллирующей к самосознанию и перестраивающей вершины лично­сти. Конечно, эта психотерапия не исключает психоанализа. Я даже полагаю, что она должна быть дополнена психоанализом. Ра­бота с вершинами личности не исключает познания и темных ее глубин" [19, с. 69]. Однако начинает свою работу с пациентом П. Волков достаточно традиционно: он анализирует его симптомы и личность.



"Пациент, — пишет П.Волков, — мучился сложным психопа­тическим расстройством, страдая неотступной тревожностью по пово­ду различных жизненных обстоятельств. Тревога его, интеллектуаль­ная в своей основе, держалась и расцветала вокруг логических цепо­чек, которые начинались, казалось бы, с пустяков (появилась родинка на теле, что-то кому-то неудачно сказал, съел плохо прожаренную рыбу и т. д.), а заканчивались чем-то страшным: смертью, позором, крахом надежд. В этом он был очень похож на психастеника: точно так же основательно успокаивался, если понимал, что его тревожная мысли­тельная цепочка ошибочна.

Но была и другая тревожность, уже не так прочно сцепленная с повседневностью, с жизненными конкретными происшествиями. Она была связана с нравственно-мученическим переживанием экзистен­циальных проблем, невозможностью полноценно жить простой реаль­ной жизнью, пока эти переживания не разрешены силой философ­ской рефлексии. Часами, днями, месяцами пребывал в трагически обостренном поиске ответов на свои философские вопрошания. Но эта философичность не была неожиданно и непонятно откуда зане­сенной в его душу, как это случается в шизофренических случаях. Она вызревала из его давней, идущей из детства, склонности анали­зировать жизнь, искать свое место в ней, уходить в лабиринты инт­роспекции. Кроме того, изрядная доля тревожности порождалась ре­лигиозно-личностными переживаниями, хотя он и не ходил в цер­ковь, сам себя не причислял к какой-либо конфессии. Суть этих переживаний сводилась к страху: как бы не совершить что-то такое, что помешает его душе быть высокой и чистой, как бы не потерять душу, голос Бога в себе. И он не только уходил с головой в эти философские, религиозные поиски, но и постоянно наблюдал, как бы со стороны, как эти поиски совершаются в нем. Как он сам выразил­ся: "Я похож на человека, который живет и постоянно смотрит в зеркало на свою жизнь"[там же, с. 50—51].

П. Волков дает тонкий и глубокий, почти литературный ана­лиз личности своего подопечного, из которого мы приводим два фрагмента.


"Пациент усердно ищет смысл, настраивая себя, наподобие камер­тона или антенны, на мир глубоких смыслов и интуиции. У него бывают догадки, озарения, но так как нет ориентации, системы, своего избранного пути, все эти духовные обретения не выстроены в духов­ный храм, они ждут, когда он преодолеет "клаустрофобию" и выйдет из этого мучительного пребывания при путях. Ему известно то осо­бое переживание одиночества как духовной самозакупоренности, вы­являемой с помощью философической рефлексии, примерно в том духе, как об этом пишет и размышляет Бен Миюскович в своей ста­тье об.одиночестве. Такое одиночество — результат созерцательной рефлексии, а не просто переживание обычной психологической скуки, с желанием эту скуку развеять беседой, кинофильмом, выставкой и т. д. Одиночество нашего пациента абсолютно неприступно с помо­щью таких методов, они могут отвлечь его, но не способны "развен­чать" одиночество. Суть переживаний сводится к тому, что человек не может "выпрыгнуть" из своего "Я". Кажется, что непосредственная встреча возможна лишь с самим собой"...

Во всех важных практических делах пациенту в полной мере свойственна имплицитная предпосылка: пациент старается тщатель­но вычислять будущее, полагая как бы при этом, что если все предусмотреть, то ничего страшного не случится. Правда, в после­днее время эта тревожная установка на контролирование событий дала трещину: он все яснее понимает, что в реальной жизни очень много ситуаций j когда результат не может быть вычислен однознач­но, как дважды два четыре. От этого становится страшно и тревож­но, особенно если на карту поставлено что-то важное, когда невы­носимо подумать, что все может плохо закончиться. В тяжелых ситуациях он деятельно инициативен, всегда ощущает ответствен­ность, старается что-то делать; когда же неизвестно, как и чем улучшить положение, чувствует себя скверно, беспомощно и от этой беспомощности страдает вдвойне. Нет в нем доверия, ему трудно сказать: пусть все идет своим чередом, поживем — ■ увидим. Всегда ищет, вычисляет, нередко запутываясь, что же еще можно сделать, иначе потом не простит себе бездействия.

И все-таки бывают обстоятельства, когда от человека мало что зависит, когда он оголен перед неизвестностью жизни. Вот тут-то и приходит навязчивость. Она выражается в том, что пациент старается ориентировать свою деятельность на число три. Навязчивость может возникнуть в любой ситуации, обостряясь и притухая в зависимости от состояния пациента. Он вынужден либо сделать что-то три раза (все, что угодно), либо повторить про себя, либо выделить вовне что-


то, связанное с числом три. Навязчивость служит прежде всего палоч­кой-выручалочкой. Например, выполнил навязчивые действия, и уже не так страшно, если кто-то из близких болеет, и наоборот, не выпол­нил — нарастает чувство тревоги, вины. Тогда пациент оказывается перед дилеммой: претерпеть эти неприятные чувства или выполнить навязчивый ритуал. И все бы ничего, если бы не приходилось выпол­нять навязчивость слишком часто, замучиваясь утомительностью про­цедуры. Например, пациент засыпает, приятная истома охватывает тело, и вдруг — какая-то тревожная мысль. В ответ на нее нужно выле­зать из теплой постели в ночной холод комнаты и три раза открыть и закрыть портфель. Поначалу сердился на себя, старался сопротив­ляться изо всех сил, но терпел фиаско. Навязчивость опутывала спон­танность его психической жизни. Было стыдно перед людьми, что к нему прицепилась "эта зараза" [там же, с. 57 — 58].

Теперь посмотрим, как П. Волков пытается помочь своему паци­енту. Прежде всего он определяет для себя характер отношений с пациентом: отказывается от обычной психотерапевтической позиции знающего и направляющего, решив, что он будет рассматривать и обсуждать проблемы пациента вместе с ним самим.

"В работе с такими пациентами, — пишет П. Волков, — жела­тельно, чтобы слова не были сухими. Душевный склад этих людей совмещает в себе как тонкую логическую аналитичность, так и эмоци­онально-ранимую поэтичность, а потому лучше всего говорить с ними поэтическими схемами. Тут важна теплота (даже ласковость) в кон­такте, искренность, достаточная открытость, они гиперчувствительно-тонко воспринимают всякое двуличие, недосказанность. Неплохо бу­дет, если в беседу добавлять чуть пафоса и ободрения, вытаскиваю­щих этих вялых и унылых людей из душевной тоскливости. Ведь несмотря на свою "душевную кислость", они способны к одухотворен­ному горению, о чем им очень полезно напомнить. С такими людьми психотерапевтическая беседа не может быть просто подробным рас­спросом и наставлениями. Они ищут понимания, очень дорожат им, не терпят грубых, жестких, авторитарных советов. Они стремятся к поиску себя, и потому беседа должна строиться по типу диалогичес­кого общения, быть аналитико-духовным поиском. В контакте с паци­ентом не должно быть панибратства. Ни терапевт, ни пациент не должны распоряжаться друг другом (даже в душе), иначе легко со­скочить в плоскость обид, претензий. Отношения по духу своему ос­таются на "Вы", и это не сухость, а их психотерапевтическая очищен-ность. Терапевт должен выступать для пациента партнером по бытию, "сопутчиком", в какие-то моменты — сталкером. Для этого желательно,


чтобы и сам терапевт был духовно близок к этому типу пациентов" [там же, с. 61—62].

Самое главное, какие идеи П. Волков положил в основание пси­хологической помощи. С одной стороны, он следовал обычным прин­ципам клинической психотерапии: "Пациент должен был увидеть, что его навязчивость вырастает из его характерологической почвы, уви­деть в симптоме отражение себя. Характерологические особенности разбирались таким образом, чтобы пациент смог осуществить целост­ное отношение к себе, то есть уважать себя за свои сильные стороны и принять слабые" [там же, с. 62 — 63].

С другой стороны, П. Волков вместе с пациентом пытается осмыс­лить его навязчивость, выстраивая при этом целую концепцию. Он свя­зывает навязчивость с ритуалами, различая ритуалы, воспринимаемые человеком органично, даже празднично (например, ритуалы, соединяю­щие верующего человека с Богом), и ритуалы тягостные и утомитель­ные (как, например, у невротика и психопата). Анализируя навязчи­вые ритуалы пациента, П. Волков вместе с пациентом приходит к выводу, что хотя эти ритуалы для пациента инородны, но все же некий смысл имеют: после их осуществления на душе у пациента становится спо­койнее. П. Волков предлагает пациенту размещать навязчивые риту­алы в пространстве "микроверы", то есть в реальности, сочетающей в себе свойства неверия, рационализма и остаточной, необъяснимой веры. "В этой микровере, — пишет П. Волков, — в этом "а кто его знает" и гнездится навязчивость с числом три нашего пациента...Пусть с научно-объективной точки зрения навязчивость будет чепухой, но, с точки зрения субъективно-личностной, она есть забота о близких, о важном, какое-то участие, и поэтому не следует так уж ругать себя за эту навязчивость. Эта мысль очень понравилась пациенту, он согласил­ся с ней, увидел в навязчивости новую позитивную грань — грань за­боты и участия, благородный импульс не оставить близких или важ­ное ему дело без своей помощи.

Затем мы обговорили тот факт, что вообще число три особенное в нашей культуре. Тройка — это часто символ завершенности, к при­меру, Божественная Троица, три попытки в спорте, троекратный при­ем пищи (завтрак, обед, ужин), полноценная семья (отец, мать, ребе­нок). Даже в бытовых мелочах тройка дает о себе знать — суеверное постукивание трижды по дереву, выпивка на троих, три цветка в по­дарок и т. д. Подобное упоминание также благотворно повлияло на пациента, сделало навязчивость интересней и в сочетании с выше­приведенными рассуждениями о ритуалах верующих помогло ему почувствовать себя включенным в культурный организм человече-


ства, даже своей навязчивостью. Характерологический же разбор по­мог ему сквозь навязчивость лучше разглядеть самого себя, сравнить себя с людьми, у которых навязчивостей не бывает, и на этом контра­сте яснее увидеть себя" [там же, с. 65 — 66].

Интересно, что подобное переосмысление представления о навяз­чивом ритуале, по убеждению П. Волкова, — только начало пути, не затрагивающее личности и душу пациента. Нужен был следующий шаг осмысления, относящийся уже именно к личности и ее миро­ощущению. Нужно было за что-то ухватиться, чтобы подобраться к вершинным сущностям пациента. Такой нитью, кончиком, позволив­шим размотать весь клубок, П. Волков сделал идею тревоги пациен­та. Следующий шаг — поиск идей, знаний, мировоззрения, позволяю­щих выйти к новому мироощущению, в рамках которого преодолева­лись тревога и неуверенность. "Я, — пишет П. Волков, — подчеркнул пациенту, что ни склонность к защитительному порядку, ни микровера, в которой угнездился символический ритуал, не явля­ются двигательной силой навязчивости. Ее мотор — тревога, именно она наполняет ритуал психической энергией. Ритуал возникает у па­циента в ситуациях если и не откровенного страха, то отличающихся некоей зыбкостью. Достаточно некоторого внутреннего тревожно-аморф­ного напряжения в связи с предстоящим экзаменом, важным разго­вором, посещением врача и пр., чтобы на почве этой надвигающейся зыбкости-тревожности возник навязчивый ритуал с числом три, ко­торый защищает от тревожной мысли: а вдруг что-то плохое, страш­ное случится, что-то, что не в его реальных силах предотвратить. В ситуациях конкретной угрозы, когда пациенту ясно, что нужно делать, ритуал не возникает, потому что он просто совершает необходимые действия, зная уверенно, что все в его руках и ситуация под контро­лем. Ритуал возникает в ситуации зыбкой беспомощности, когда по­чва уходит из-под ног и душа автоматически, непроизвольно хватает­ся за ритуал, подобно тому, как мы автоматически хватаемся за по­ручни в троллейбусе при резком повороте.

И уже совсем отчетливо работа тревоги выявляется при сопро­тивлении навязчивости. Если навязчивость не совершить раз, другой, третий, то в душе начинает расти какой-то внутренний "неуют", все яснее проступает тревога и чувство вины. И весь этот дискомфорт "вычерпывается" из души, стоит лишь совершить ритуальное дей­ствие. И ясно, что если бы не этот напор тревоги, то не было бы и никакой навязчивости...

Откуда у пациента бралось это "барахтанье" в волнах бытия? Во-первых, из-за отсутствия опыта доверчиво-глубинного отношения


к жизни и, во-вторых, из-за символико-магических островков в его душе. Он исполнял свои ритуалы как заклинания судьбы, и это было нами тщательно проговорено. Мы выяснили, что он как бы боится Бога, судьбы, высшей силы и в откуп предлагает ритуал. (Напомню, что это у него на уровне микроверы, но и этого достаточно.) Мы говорили о том, что возможны разные религиозные отношения к бытию, что в более развитых, по сравнению с язычеством, религиозных веро­ваниях (в христианстве, например) человека и Бога связывают отно­шения любви, что Бог заботливо-милостив, что он не бухгалтер и не подсчитывает, сколько раз в день пациент выполняет ритуал. Неуже­ли для Бога более важен формальный ритуал, чем отношение челове­ка к Нему? Неужели в первоосновах бытия стоит бог-бухгалтер?

Мы стали раздумывать о первоосновах бытия. Обратившись к
дзэн-буддизму, пациент несколько раз испытал чудесное, в словах
малоописуемое состояние интуитивного проникновения в сущность
бытия. Ему стало ясно, что в своем символико-магическом отноше­
нии к бытию он проходил мимо этих первооснов, что его склонность
к Вере вырождалась в суеверие. Такая философски-аналитическая
прояснительная работа и оказалась психотерапевтически целебной.
В новом состоянии сознания, в новом мировоззрении, к которому
пациент бессознательно тянулся и которое искал, уже легко было
отказаться от символико-магических ритуальных заклинаний, так как
им противопоставлялось отношение глубинно-проникновенного до­
верия к жизненным первоосновам. В итоге пациент нашел в себе ду­
ховную решимость отставить в сторону ритуалы. Вместо них в душе
жило другое, более подлинное, глубокое, сложное и проникновенное
религиозное отношение. Ощущая свою свободу от навязчивостей, он
испытывал радость избавления от пут, радость, что оказался способ­
ным к духовному освободительному повороту, и это только усилива­
ло новое состояние сознания.                        /

Он испытывал неизъяснимое наслаждение, что нашел более сво­бодное отношение к жизни. Свобода всегда была Меккой его желаний, и если бы не его глубокое, философическое стремление к Свободе, то, я полагаю, не произошло бы в нем этого поворота. Ведь ради желанно­го чувства духовной Свободы он и отставил в сторону ритуалы, порвал навязчивые путы. Большое значение тут имеет и побуждающе-вдох-новляющее философическое соучастие психотерапевта. Таким обра­зом, лечебное воздействие этого мировоззренческого поворота я бы отнес к сфере аналитической — но не глубинной, а вершинной — психоте­рапии, апеллирующей к самосознанию и перестраивающей вершины личности. Конечно, эта психотерапия не исключает психоанализа...


Возвращаясь к вышеизложенному, хочу уточнить, что хотя мото­ром навязчивых ритуалов и была тревога, но не сама она создавала навязчивости, а ее преломление личностью пациента. Меняя отноше­ние, мировоззрение, можно изменять и это личностное преломление, которое уже не выливается в ритуалы. Тревожность как психофизи­ологическая особенность пациента осталась, но теперь она будет по­буждать его не к навязчивостям, а к философическому чтению, меди­тативным занятиям, религиозному поиску, а это ему глубоко созвучно и не вызывает ощущения патологичности, а, напротив, просветляет и укрепляет. Временами, как мантру, пациент повторяет себе: "Бог не бухгалтер", и это напоминание хранит его целебную веру" [там же, с. 68-70].

Прокомментируем опыт, описанный П. Волковым. Какой тип со­держания подлежал осмыслению в данном случае? Его довольно труд­но охарактеризовать, но это, во всяком случае, не процессы и структу­ры психики или отдельные реальности, как в случае психоанализа. Можно предположить, что переосмыслению подверглись фундамен­тальные смыслы и ценности, определяющие саму структуру личнос­ти, хотя, конечно, это нужно еще проверить. Не случайно, замечание, сделанное П. Волковым в самом конце статьи. "Насколько эффектив­ной, — спрашивает он, — окажется эта психотерапия для пациента в дальнейшем? Пока он будет сохранять новое мировоззрение, ритуа­лов не будет. Если будут "откаты" назад, то ритуалы возобновятся. Не исключено, что это мировоззрение подвергнется кризису, что оно омрачится какими-то тучами, но того, что сделано, не отменить, хотя этого и может оказаться недостаточно" [там же, с. 70].

Второй аспект комментариев касается характера той концепции, которую психотерапевт выстроил для переосмысления ритуалов на­вязчивости и причин общего неблагополучия пациента. Эта кон­цепция — не психологическая, а скорее философская и культуро­логическая, включающая в себя и ряд других представлений — психологических, семиотических, аксиологических. С этой точки зрения психологическая помощь в варианте П. Волкова, как, кстати, и В. Франкла, действительно обращена не к психике, а к душе или личности человека. И весьма существенны поэтому требования "це­лостного изменения, затрагивающего всю душу", "изменения миро­воззрения и мирочувствования". Но здесь вопросы: в какой мере подобная концепция действительно приводит к кардинальным из­менениям личности, может ли отход пациента от навязчивых риту­алов свидетельствовать о том, что произошло целостное изменение души и мирочувствования, как в этом убедиться и нужно ли это


делать? Результат помощи, конечно, налицо, но за счет чего про­изошло изменение, может быть, не столько за счет обращения к дзэн-буддизму, а за счет участия П. Волкова в судьбе пациента, за счет уверенности и энергии, которые Волков излучает, за счет общения и совместного анализа проблем пациента? П. Волков явно превосходит своего пациента и широтой знаний, и жизненным опытом, и просто наличием здоровья и психического равновесия. Может быть, именно эти сущности своей личности он и передает своему пациенту, правда, на фоне переосмысления тревожных ри­туалов и неблагополучия пациента.

Задавая эти вопросы, мы не хотим усомниться в пользе осмысле­ния и переосмысления, но важно понять критерии эффективности этих процедур и усилий. Одно дело, если психологическая помощь в рассмотренном варианте — это чистое искусство, голое мастерство психолога. Но, может быть, существуют и какие-то критерии, более объективные и научные? Нельзя ли, например, предположить, что концепция, с помощью которой происходит переосмысление, должна, чтобы быть эффективной, соотноситься с ценностями и мировоззре­нием пациента, быть, так сказать, сообразна им. Далее, подобная кон­цепция, очевидно, должна учитывать эволюцию личности, то есть на­правление ее изменения в данный момент. Если концепция противо­речит эволюции личности пациента, то вряд ли она будет им вообще услышана и взята в работу. Наконец, немаловажно, какова разреши­тельная и объяснительная способность подобной концепции, то есть в какой мере на основе нее пациент может понять свои проблемы и увидеть свет в конце туннеля. И еще: может быть, лучше говорить не о переосмыслении, а о реальностях и событийности? Ведь, по сути, П. Волков погружает своего пациента в новую для него реальность, в новые события. И весьма существенно, в какую реальность (реальнос­ти) включает психолог своего клиента: реальность его личной жизни и истории (как в психоанализе), или в реальность, включающую, так сказать, микрокосм и макрокосм (Грофф, трансперсональная психо­логия и т. д.), или же в реальность психических механизмов (когни­тивная психология, психоанализ и т. д.).